Н. Балаева: «Бесценно иметь такую отдушину как театр во время пандемии ...»

Государственному русскому театру драмы имени Фазиля Искандера исполнилось 40 лет

 

В преддверии юбилея театра журналист Амра Амичба записала интервью  заместителя Генерального директора по творческим вопросам, заслуженной артистки Абхазии Нины Балаевой, много лет проработавшей директором и художественным руководителем театра.

Со школьных лет увлеченная театром, она вопреки советам родителей, инженеров-физиков, закончила театроведческий факультет ГИТИСа и работает в театре со дня его основания – 7 сентября 1981 года.

Нина Балаева во время Отечественной войны народа Абхазии была в составе медико-санитарного батальона, участвовала почти во всех крупных наступательных операциях, была ранена.  Послевоенное сохранение Русского театра - её  заслуга.

 

- Когда мы вернулись с войны, от театра осталось одно название. Здание грузинские гвардейцы сожгли. Но не только здания не было, распалась и труппа, которая состояла преимущественно из приезжих русскоязычных актеров. Никто не приедет в разоренную страну без зарплаты и непонятных перспектив. Постепенно те, кто остались из технического персонала и единицы актеров, собрались в нынешнем здании, которое нам тогда выделили. Приходилось все создавать заново. Ни ключевого персонала, без которого невозможно театральное производство, ни актеров, без которых нет театра, у нас не было. Остались мы и без художественного руководителя Адгура Кове, который уехал в Москву на стажировку, но там и остался.

Единственная идея, которая давала возможность продолжения жизни театра, - это набор студии из местных людей, которые в силу материальных послевоенных причин не имели возможность поехать куда-то обучиться ремеслу актера. Из них нам надо было выбрать тех, кто хочет, может и имеет способности, и начать с ними работать. Через неимоверные усилия удалось собрать литературу, учебники, методики, учебные планы и поставить все на реальные прочные рельсы. Нашлось кому вести все дисциплины вполне достойно - из кульпросветучилища, из музучилища, из университета были педагоги. Все было сделано по образовательному стандарту, утвержденному в России. Я им вооружилась, чтобы потом никто не упрекнул, что выпускники нашей студии окончили посредственные курсы. Это было трудно осуществить, ездила по городам и весям, собирала материалы. Мы остались без режиссера, который вел бы курс. Был Мераб Читанава, сам еще студент режиссерского факультета Щукинского училища. Он и стал мастером курса.

Мераб Читанава успел довести до выпуска первых студийцев, сыграли дипломный спектакль, и через месяц-полтора его не стало, к сожалению. Мы обрели труппу, но потеряли единственного режиссера. Я всегда смотрела на режиссуру как на сакральную профессию. Не могла примерить эту профессию относительно к себе. Я подталкивала Джамбула Жордания поступить, нашла высшие режиссерские курсы, которые были подъемными по нашим деньгам. Трудно было решиться уехать на долгие сессии, все выживали, а Джамбул был уже семейным человеком. Оторваться от своих дел и от своих обязанностей и обязательств не получалось. Когда наступило время второго набора, я опять его толкаю. В конце концов, решаем вместе ехать, если он не сможет, то попробую я. Нам необходим был режиссер в театре. Нельзя было останавливаться на полпути.

Вторую студию мы открыли в 2002 году,  у нас было минимум актеров…  Просила известных режиссеров стать мастером курса, но не получалось. Тогда я стала учиться на режиссера и параллельно преподавать студентам. В 2007 году завершила учебу вторая студия, выпускники пополнили труппу театра.

Каждый раз бывали кризисы материального, финансового характера. Все было не благодаря, а вопреки. Чтобы найти финансовую поддержку для развития русского театра, обращалась во всевозможные фонды вне Абхазии, но это было хождением по мукам. Хотя на бумаге существовали пункты о поддержке Русских театров зарубежья даже в сложные ельцинские времена. Получали поддержку театры Прибалтики, так как больше были заинтересованы в том регионе.

Приходилось самим выкручиваться. Например, если недостаточно света на сцене, мы ставим такой спектакль, где полумрак преподносился как художественный прием. Обыгрывали, пробовали все, что угодно. Проводили сами мелкие локальные ремонты, латали что-то, костюмы шили из штор, выкраивали куски ткани из занавесок…

- Основные вехи в истории театра за эти 40 лет, которые Вы могли бы выделить?

- Открылся ТЮЗ громко и ярко 7 сентября 1981 года спектаклем «Аленький цветочек». Это была сказочная феерия, благодаря декорациям замечательного художника-постановщика Ирины Ткаченко, которая приехала из Днепропетровска вместе с группой выпускников Днепропетровского театрального училища, которые и составили первую труппу театра. Она и была творческим лидером театра. Ткаченко делала костюмы и декорации потрясающей красоты и стиля, вкуса, фантазии. Ресурс материально-финансовый на тот момент тоже был ничтожный, ни здания, ни цехов. Мы все вместе плели декорации из отходов ткацкой фабрики, шелковые ошметки, хлопчатобумажные колтуны, она все это красила в каких-то котлах. Из элементарного тюля делала дворцовые декорации.

Мы были разъездным театром, пока выделенное нам помещение не было реконструировано под театр. Ни одной деревни, ни одного Дома культуры или клуба, ни сельской школы в Абхазии не осталось без спектаклей ТЮЗа. Мы были театром на колесах, как самая первая абхазская труппа. Потом уже получили здание. Лучше сразу не стало, потому что сухумский зритель нас почти не знал. И началась борьба за самоутверждение на собственной сцене. Неопытный выпускник ГИТИСа Адгур Кове рос вместе с театром и со временем его спектакли стали достойны самого пристального интереса публики. Вершиной я считаю на тот период спектакль Адгура Кове по пьесе известного болгарского автора Недялко Йорданова «Убийство Гонзаго». Но положение не изменили удачные спектакли – зритель не был приучен к театру из-за долгих перерывов.

Репертуар у нас был уже не только для юного зрителя. Но у нас любое отступление от детской темы каралось. Многие спектакли на темы репрессий, коррупции и т.д. – нещадно закрывались, запрещались. Хотя на сцене таких же ТЮЗов в других республиках Советского Союза было позволительно. И поэтому подумали, а почему бы нам не стать драматическим театром, продолжая ставить спектакли для детской аудитории, мы позволим себе и другой репертуар. И в 1991 году добились изменения статуса театра. И вот мы стали драматическим театром - новая эпоха для нас, и началась война, которая на взлете нам оборвала крылья.

Важная веха - это студии. Нас спасло не стояние на месте, а движение вперед. Поступательный процесс могли обеспечить только студии. И две студии театра – событие. Если бы наши актеры были плохи, кое-как обучены, не демонстрировали каких-то возможностей со сцены, то уговорить Ираклия Ревазовича Хинтба прийти к нам директорствовать, невозможно было бы. 

Выпускники первой студии выстрелили дипломным спектаклем «Тартюф», который и сейчас в репертуаре театра. Он был выдающимся явлением. Есть записи с премьеры, где деятели искусства Абхазии, не ожидавшие такого результата, в полной мере эмоционально и вербально воздавали должное постановке Мераба Читанава. То же самое было, когда показали спектакль на Всемирной театральной олимпиаде «Подиум» в Москве. Высоко оценили постановку театральные критики, наши соотечественники в российской столице – режиссер Нелли Эшба, писатель Даур Зантария и другие. Однозначно, это тоже был вершина, веха в истории театра.

Мы связывали дальнейший свой рост с режиссером Мерабом Читанава, но оказалось, что постановка «Тартюф» была его лебединая песня, его не стало. 

Вехой истории театра можно назвать приход Ираклия Хинтба в театр. Из совершенно другой сферы пришел человек и развил такую грамотную деятельность. Во-первых, человек страстно увлечен театром, а во-вторых, управленец-то он совершенно профессиональный. И действует прямо по учебнику. Актеры стали работать много.

- Расскажите о людях театра, которые за прошедшие 40 лет оставили свой след и внесли весомый вклад в развитие единственного Русского театра Абхазии.

- Были зачинатели, которые через многое прошли. Михаил Мархолия был первым режиссером, первым всегда тяжело. Первый директор - Иван Царгуш, художник-постановщик Ирина Ткаченко,  режиссер Дмитрий Кортава. Что для Мархолия, что для Кортава, попадание в наш театр было ссылкой, отлучением от Абхазского театра, там внутри шла борьба. Предвоенные спектакли намечали взлет театра, их авторы Адгур Кове и Батал Джапуа. Имя Мераба Читанава знаковое для нашего театра. И вот теперь автор грандиозного успеха театра, модератор – Ираклий Ревазович Хинтба.

- За все это время чем для Вас стал Театр Искандера?

- Я всю жизнь в этом театре и это главное содержание моей жизни. Мое дитя, можно сказать, за которого переживаю и чьим успехам радуюсь.

-  Вы были в составе медико-санитарного батальона во время войны, участвовали почти во всех крупных наступательных операциях, были ранены. Что Вас побудило пойти на передовую в качестве медсестры?

- Когда началась война, мы жили от новостей до новостей в телевизоре. Мы привыкли жить в большой стране, и в первые месяцы войны ждали, что, если нас обижают, кто-то сверху должен все это остановить. Со временем стало понятно, что все изменилось. Нет никакого толку изнывать, не находить себе места и ждать нового выпуска новостей, когда решается все там, на Гумисте. Я подумала, что пойду туда, в гущу событий, и буду знать, что происходит, и в меру сил приближать окончание этого кошмара. Мне очень хотелось, чтобы поскорее все вернулось на круги своя. У нас же был очень обнадеживающий период, что вот-вот театр расправит крылья.

- Каким видится Вам театр на современном этапе его развития, и каким бы Вы хотели его видеть в будущем?

- Мне нравится то, что сейчас происходит в театре. Я хочу, чтобы ничто не помешало этому пути. Потому что, как выясняется, вдруг происходит на ясном небосклоне неожиданное явление, как невозможность театру работать со зрителем. Наших актеров держит в великолепной форме не репетиционный процесс. В мою бытность руководителем театра тоже много репетировали, а выходов на зрителей в месяц максимум четыре, а сейчас по несколько раз в неделю. Главная подпитка мастерства актера – существеннейшим, превалирующим образом складывается в процессе взаимодействия со зрителем. Если редко со зрителем встречается актер, то одни репетиции и тренинги не обеспечивают нужного роста актера. А сейчас что-то в этом процессе нарушилось из-за закрытия театра. Это печально и это тревожно.

- Вы сказали о том, что игра на сцене перед зрителями, – это подпитка для профессионального роста актера, а для чего, по Вашему мнению, человек ходит в театр?

- Зритель в театр приходит за эмоцией. Потому что даже на большом экране при ощущении единения со зрителями, сидящими рядом в зале, нет живого энергообмена, нет потоков. На спектакле они перетекают из зала на сцену, со сцены в зал, и зритель оказывается взволнован. А любая информация, которую человек воспринимает на эмоциях, запоминается. Моя любимая преподавательница в ГИТИСе говорила: «Я хочу посадить в вашу голову ежа», и ей это удавалось. Моим ученикам тоже это выражение понравилось. Это хорошее образное выражение. Остаются в голове у взволнованного зрителя испытанные ощущения, это сложно забыть. Абсолютно все зрители - и интеллектуальные, и совсем простодушные - попадают в плен театра, если на его спектаклях они взволнованы. Театр – место, которое очищает душу. Придя в театр, ты можешь вызвать в себе благотворные, целительные, просветляющие процессы. Иметь такую отдушину как театр в нынешнее время пандемии, бесценно.

1590

Оставить сообщение:

НАПИШИТЕ НАМ
Рекламный баннер 970x90px 970na90
НАШИ ПАРТНЕРЫ